Виктор Мураховский
Специальная военная операция (СВО) стала для российского общества не просто внешнеполитическим событием, но фундаментальным экзистенциальным вызовом, запустившим глубокие трансформации социальной ткани, политических институтов и психологического ландшафта нации. По прошествии более чем трех лет с начала операции представляется возможным зафиксировать ряд устойчивых тенденций, парадоксов и феноменов, определяющих как текущее состояние российского социума, так и контуры его постконфликтного будущего. Настоящий доклад, основанный на данных ведущих социологических служб, экспертных оценках и анализе открытых источников, призван дать комплексный анализ ключевых аспектов заявленной проблематики.
1. Состояние общественной поддержки СВО: консенсус как управляемая реальность
Анализ общественного мнения в России относительно СВО выявляет сложную, многослойную картину, далекую от однозначных трактовок. Данные опросов фиксируют высокий уровень декларируемой поддержки целей операции при одновременном нарастании запроса на мирное урегулирование, что формирует специфический феномен «условной консолидации».
Согласно данным Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ), все четыре цели СВО, провозглашенные президентом РФ, разделяются большинством населения. На октябрь 2025 года 80% респондентов заявили о доверии российской армии и гордости за военную мощь страны. Показатели личной вовлеченности также высоки: 69% опрошенных выразили чувство ответственности за страну и готовность ограничивать свои потребности ради ее защиты. Примечательно, что половина россиян (50%) считают, что СВО сплотила общество. Эти цифры свидетельствуют о том, что властям удалось сформировать устойчивый мобилизационный консенсус, основанный на восприятии операции как оборонительной и исторически обусловленной.
В Пензенской области встретили вернувшихся из служебной командировки сотрудников Росгвардии. Фото Росгвардия.
Однако параллельные замеры независимого Левада-центра (признанного в РФ иностранным агентом) фиксируют иную динамику. К апрелю 2025 года поддержка продолжения военных действий упала до рекордно низкого уровня — 30%, в то время как за мирные переговоры высказались 61% респондентов. К августу 2025 года доля сторонников продолжения боевых действий сократилась до 27%, а за переговоры выступали уже 66%. К концу 2025 года лишь 25% поддерживали продолжение боевых действий. Примечательно, что рекордные 61% россиян высказались против отправки своих близких на войну. Этот разрыв между поддержкой «целей» и нежеланием продолжения боевых действий отражает фундаментальный парадокс массового сознания: «война понарошку» или «фоновая война», по выражению экспертов Московского центра Карнеги, которая воспринимается значительной частью населения как неизбежная данность, но не как личный экзистенциальный выбор.
Таким образом, власть сталкивается с двойственной реальностью: высокий уровень декларативного патриотизма и институционального доверия к армии (которая по данным ВЦИОМ стабильно опережает президента в рейтингах доверия) соседствует с выраженным запросом на деэскалацию. Это создает для Кремля стратегическую дилемму: необходимость поддержания мобилизационной риторики для легитимации режима входит в противоречие с риском истощения кредита общественного терпения.
2. Социальный портрет и трансформация вооруженных сил: от кадровой армии к массовой
Специальная военная операция кардинально изменила социальный состав и институциональную структуру российских вооруженных сил. На смену компактной кадровой армии мирного времени пришла массовая армия военного времени, функционирующая на принципиально иных основаниях.
2.1. Феномен «не нашедших себя в обычной жизни»: военная служба как социальный лифт и убежище
Одним из ключевых социальных феноменов СВО стал массовый приток в вооруженные силы лиц, для которых военная служба стала способом разрешения накопившихся жизненных противоречий. Материальные стимулы играют здесь существенную, но не исключительную роль. По состоянию на 2025 год, совокупные единовременные выплаты при заключении контракта в ряде регионов (например, в Тульской области) достигают 3 миллионов рублей, ежемесячное денежное довольствие начинается от 210 000 рублей, дополняясь премиями за уничтожение техники противника (от 50 000 рублей). Эти суммы, сопоставимые с годовым доходом в депрессивных регионах, превращают военную службу в мощный экономический драйвер.
Однако глубинная мотивация значительной части добровольцев лежит в экзистенциальной плоскости. Как отмечают исследователи, для многих участие в СВО становится формой самореализации, способом обретения смысла и социального признания, недоступных в гражданской жизни. Именно поэтому президент Владимир Путин охарактеризовал ветеранов СВО как «авангард поколения, будущую элиту и основу государства». Таким образом, военная служба объективно начинает выполнять функцию масштабного социального лифта и института социализации для значительных групп населения, не нашедших себя в постсоветской экономической модели.
2.2. Институционализация «тюремной армии»: от эксперимента к системной практике
Привлечение заключенных к участию в боевых действиях прошло стремительный путь от неформальной практики ЧВК «Вагнер» до полностью институционализированного государственного механизма. Если в 2022-2023 годах вербовка осужденных осуществлялась через частные структуры Пригожина, то с 2024 года она была полностью централизована в руках Министерства обороны РФ.
Масштаб явления значителен: только в Оренбургской области за 2025 год контракты заключили около 700 заключенных, а в целом по стране более 5 000 обвиняемых и осужденных выбрали службу по контракту вместо уголовного преследования. С 2024 года подозреваемые, обвиняемые и осужденные за преступления небольшой и средней тяжести получили правовую возможность освобождения от ответственности через участие в СВО. Примечательно, что, как отмечают эксперты, Министерство обороны не обязано заключать контракт с любым осужденным, что оставляет пространство для селективного отбора.
Институционализация «тюремной армии» порождает комплекс долгосрочных социальных рисков. Во-первых, демобилизация и возвращение тысяч помилованных ветеранов с боевым опытом и неснятой криминальной социализацией создает потенциал для роста насильственной преступности. Во-вторых, формируется специфическая субкультура «легитимизированного насилия», которая может оказать деструктивное влияние на неформальные социальные нормы. В-третьих, сам прецедент массового использования заключенных в боевых действиях стирает грань между гражданским и военным правосудием, что в долгосрочной перспективе способно деформировать правовую систему в целом.
2.3. Феномен ЧВК «Вагнер»: взлет, катастрофа и институциональное поглощение
Траектория ЧВК «Вагнер» представляет собой уникальный в новейшей российской истории кейс стремительной эволюции частной военной структуры в самостоятельный военно-политический фактор с последующей насильственной реинтеграцией в государственную вертикаль.
После мятежа июня 2023 года и гибели Евгения Пригожина группа «Вагнер» подверглась системной фрагментации и переподчинению. Ключевой тенденцией 2024-2025 годов стало последовательное замещение структур «Вагнера» аффилированными с Минобороны формированиями: «Африканский корпус» полностью заменил подразделения ЧВК в Мали, аналогичные процессы произошли в Сирии и Ливии. По состоянию на середину 2025 года, независимые структуры «Вагнера» сохраняют лишь ограниченное присутствие в Центральноафриканской Республике (около 2 000 бойцов) и Беларуси (около 300 бойцов).
Африканский корпус. Фото en.topwar.ru
Стратегически феномен «Вагнера» продемонстрировал как функциональность частных военных компаний в гибридных конфликтах, так и пределы их автономности в рамках авторитарной политической системы. Итогом стала полная институционализация негосударственных военных формирований под эгидой Минобороны, что существенно сужает пространство для появления новых автономных вооруженных акторов в обозримой перспективе.
Виктор Мураховский
